Фёдор Александрович Гайда — доктор исторических наук, доцент, исторический факультет МГУ имени М. В. Ломоносова, ведущий научный сотрудник, Отдел новейшей истории Русской Православной Церкви Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета
115184, Москва, ул. Новокузнецкая, 23 Б
Fedor A. Gayda — Doctor of Historical Sciences, Docent, Faculty of History, Lomonosov Moscow State University, Senior Researcher, St. Tikhon’s Orthodox University
23Б, Novokuznetskaya str, Moscow, 115184
Статья посвящена восприятию православия и униатства в российских интеллектуальных кругах накануне воссоединения белорусских униатов с Православной Церковью в 1839 году. Рассматриваются особенности религиозных взглядов как правительственных (С. С. Уваров, М. М. Сперанский), так и общественных деятелей (Н. М. Карамзин, А. С. Стурдза, А. С. Пушкин, Н. Г. Устрялов, Д. Н. Бантыш-Каменский, И. И. Срезневский, П. Я. Чаадаев). В 1810–1830-е годы в светских кругах стали складываться представления о православии как религии любви, что прочно увязывалось с изначальной христианской традицией. Православие рассматривалось как религия, обладающая догматической определённостью, свободная от релятивизма и ложного мистицизма. Главное отличие от католичества заключалось в отсутствии стремления к светской власти и, следовательно, к практике насилия. Кроме этого, Православная Церковь воспринималась как историческая церковь русского народа. Автор статьи приходит к выводу, что для той части общества, которая не была чужда религиозной проблематики, к этому времени уже были характерны достаточно устойчивые представления об унии. Она считалась плодом религиозного коварства и насилия со стороны папского Рима, а также соблазна ряда западнорусских церковных иерархов. Подчёркивалось неприятие унии со стороны православных Речи Посполитой, в особенности простого народа. Соответственно, преодоление унии было вполне справедливым. Кроме того, униаты не могли считаться полноценной частью русского народа, они воссоединялись и с Церковью, и с русской народностью. В рамках сложившихся тогда представлений интеллектуальных кругов религиозная и светская логики были тесно переплетены и имели историческое обоснование.
The article focuses on the perception of Orthodoxy and Uniatism within Russian intellectual circles on the eve of the reunification of Belarusian Uniates with the Orthodox Church in 1839. The article also examines the religious perspectives of both governmental figures (S. S. Uvarov, M. M. Speransky) and public figures (N. M. Karamzin, A. S. Sturdza, A. S. Pushkin, N. G. Ustryalov, D. N. Bantysh-Kamensky, I. I. Sreznevsky, P. Ya. Chaadaev). In the 1810s and 1830s, secular circles began to formulate ideas about Orthodoxy as a religion of love, firmly rooted in the original Christian tradition. Orthodoxy was regarded as a religion characterized by dogmatic certainty, devoid of relativism and false mysticism. The primary distinction from Catholicism lay in the absence of a pursuit for secular power, and consequently, a rejection of the practice of violence. Additionally, the Orthodox Church was viewed as the historical church of the Russian people. The author of the article concludes that by this time, a significant segment of society, particularly those concerned with religious matters, had already developed relatively stable ideas about the union. The union was perceived as the result of religious manipulation and coercion by papal Rome, as well as the enticement of certain Western Russian church hierarchs. The article underscores the Orthodox population’s rejection of the union within the Polish-Lithuanian Commonwealth, particularly among the common people. Hence, the effort to overcome the union was deemed justified. Furthermore, the Uniates could not be regarded as fully integrated members of the Russian people until they were reunited with both the Church and the Russian national spirit. Within the framework of the intellectual circles’ ideas that emerged during that period, religious and secular reasoning were closely interwoven and found historical validation.
The authors declare that there are no conflicts of interest present.